Социалистическая политико-правовая идеология во второй половине XIX в.

Социалистическая политико-правовая идеология во второй половине XIX в.

1. Введение

Развитие промышленного капитализма вело к росту численности и организованности класса наемных рабочих. Ряд влиятельных публицистов и теоретиков притязал на выражение и защиту интересов этого класса; на основе этих притязаний складывались доктрины, программная часть которых предусматривала коренное изменение общественного устройства, замену капитализма социальным строем без эксплуатации и угнетения народных масс буржуазией.

К середине XIX в. сложились, а во второй половине века окончательно оформились основные направления социалистической идеологии, имеющие четкую программную определенность, своеобразное теоретическое обоснование, многочисленных (сотни и тысячи) сторонников. В ряде стран создаются социалистические партии (“Всеобщий германский рабочий союз”, Социал-демократическая рабочая партия Германии, “Земля и Воля”, “Народная Воля” и др.). На основе социалистической программы в 1864 г. было организовано “Международное Товарищество Рабочих” (I Интернационал). В 70 – 80-е гг. XIX в. социалистические, социал-демократические, рабочие партии были созданы в Австрии, Венгрии, Дании, Франции, Швейцарии, Швеции, ряде других стран. В 1889 г. социалистические партии образовали II Интернационал.

Политико-правовая идеология различных направлений социалистической мысли противостояла буржуазной политико-правовой идеологии.

2. Политико-правовое учение марксизма

Марксизм сложился как самостоятельная доктрина во второй половине 40-х гг. XIX в. Первыми произведениями зрелого марксизма В.И. Ленин называл книгу Маркса “Нищета философии” (1847 г.) и “Манифест коммунистической партии” Маркса и Энгельса (1847–1848 гг.).

Политико-правовая теория Карла Маркса (1818–1883 гг.) и Фридриха Энгельса (1820–1895 гг.) складывалась в процессе формирования марксистского учения в целом. Большое влияние на эту теорию оказали идеи французских социалистов. Хорошо известно, что французский социализм является одним из источников марксизма. Социалистом (коммунистом) Маркс стал в Париже, где он жил в 1843–1845 гг.

Знакомство с многочисленными и разнообразными политическими учениями французских социалистов и коммунистов наложило отпечаток на политико-правовое учение Маркса тем более, что его основные интересы и научные изыскания относились к сфере политэкономии. Дело не только в том, что значительная часть “Манифеста коммунистической партии” текстуально совпадает с составленным сен-симонистами “Изложением учения Сен-Симона” при непременной замене авторами “Манифеста” слова “эксплуатация” термином “борьба”(1). Это был, скорее всего, полемический прием, призванный подчеркнуть активное, наступательное начало, лежащее в основе того варианта коммунистической идеологии, сторонниками которого были Маркс и Энгельс. Важнее то, что многие положения политико-правовой идеологии, которые порой считаются достоянием исключительно марксистской теории, были известны и широко распространены во французской социалистической литературе 20–40-х гг. XIX в. Это положения о буржуазной сущности государства и права того времени, о неизбежности социальной революции, о необходимости диктатуры(2) на период перехода от капитализма к социализму или к коммунизму, а также идея отмирания государства при коммунизме. Все перечисленные положения, однако, были включены в систему логически связной и достаточно оригинальной доктрины, разработанной Марксом и Энгельсом.

К основным положениям марксизма относится учение о базисе и надстройке. Базис – экономическая структура общества, совокупность не зависящих от воли людей производственных отношений, в основе которых лежит та или иная форма собственности; эти отношения соответствуют определенной ступени развития производительных сил. На базисе возвышается и им определяется юридическая и политическая надстройка, которой соответствуют формы общественного сознания. Государство и право как части надстройки всегда выражают волю и интересы класса, который экономически господствует при данной системе производства. Маркс писал, что прогрессивными эпохами развития общества являются азиатский, античный, феодальный и буржуазный способы производства, причем буржуазные производственные отношения – последняя антагонистическая форма общественного производства. Одна общественно-экономическая формация сменяется другой в результате борьбы классов, социальной революции, которая происходит, когда постоянно развивающиеся производительные силы приходят в противоречие, в конфликт с устаревшей системой производственных отношений (базисом общества). После социальной революции происходит переворот во всей громадной надстройке.

Обосновывая необходимость и близость насильственной коммунистической революции, Маркс и Энгельс доказывали, что в 40-е гг. XIX в. капитализм уже стал тормозом общественного развития. Силой, способной разрешить противоречие между растущими производительными силами и тормозящими их рост капиталистическими производственными отношениями, является пролетариат. Пролетариат, осуществив всемирную коммунистическую революцию, построит новое, прогрессивное общество без классов и политической власти.

Маркс и Энгельс всегда придавали большое значение раскрытию классовой сущности государства и права. “Современная государственная власть, – писали они, – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии”. В книге “Происхождение семьи, частной собственности и государства” (1884 г.) Энгельс доказывал, что государство возникло в результате раскола общества на классы с противоположными экономическими интересами и само оно является “государством исключительно господствующего класса и во всех случаях остается по существу машиной для подавления угнетенного, эксплуатируемого класса”. В той же работе Энгельс изложил типизацию государств по их классовой сущности (рабовладельческое, феодальное, капиталистическое государства).

По учению Маркса и Энгельса, право тоже носит классовый характер. В “Манифесте коммунистической партии”, риторически обращаясь к буржуазии, они писали: “Ваше право есть лишь возведенная в закон воля вашего класса, воля, содержание которой определяется материальными условиями жизни вашего класса”.

Классовый подход к государству и праву в марксистской теории связан с идеей пролетарской коммунистической революции: “Пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии”. В “Манифесте коммунистической партии” изложена программа пролетарской революции: “Первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии.

Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил.

Это может, конечно, произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения”. Там же перечислены конкретные мероприятия, необходимые для переворота во всем способе производства (отмена права наследования, высокий прогрессивный налог, конфискация имущества эмигрантов и мятежников, монополизация государственного банка, подчинение производства плану, учреждение промышленных армий и др.).

В начале 50-х гг. Маркс назвал политическую власть рабочего класса диктатурой пролетариата, ссылаясь на О. Бланки: “Этот социализм, – писал Маркс о революционном коммунизме Бланки, – есть объявление непрерывной революции, классовая диктатура пролетариата как необходимая переходная ступень к уничтожению классовых различий вообще”.

Об идее диктатуры пролетариата Маркс и Энгельс потом писали неоднократно. Существенные новшества, внесенные ими в эту идею, состояли в следующем. В работе “Критика Готской программы” (1875 г.) Маркс писал о двух фазах коммунистического общества, на первой из которых сохранится “узкий горизонт буржуазного права” в связи с распределением по труду. На второй, высшей фазе коммунизма, когда осуществится принцип распределения “по потребностям”, отпадет надобность в праве и государстве. Упоминание в этой работе и о диктатуре пролетариата, и о “будущей государственности коммунистического общества” впоследствии создало ряд теоретических неясностей об исторических рамках диктатуры пролетариата и даже породило идею “общенародного государства”, против которой Маркс энергично возражал в той же самой работе.

Другие дополнения и уточнения идей коммунистической революции и диктатуры пролетариата состояли в суждениях о темпах и формах развития революции. В 70-е гг. Маркс говорил о возможности мирного, ненасильственного развития пролетарской революции в Англии и США (предположительно сказано о Голландии), где не было развитого военно-бюрократического аппарата исполнительной власти Энгельс в 90-е гг писал, что можно “представить себе” (чисто теоретически) мирное осуществление требований социалистической партии в демократических республиках (Франция, Америка) или в таких монархиях, как Англия.

Мысли о возможности “легальной” социалистической революции подробно изложены в последней работе Ф. Энгельса – во “Введении” к “Классовой борьбе во Франции с 1848 по 1850 г.” К. Маркса, переизданной по инициативе Энгельса в 1895 г. Отнюдь не отвергая возможности в будущем уличных боев пролетариата и энергично протестуя против сокращения рассуждений об “уличных боях” в своем “Введении”, опубликованном в газете “Форвертс”, Энгельс пишет об успехах германской социал-демократии на выборах и замечает, что буржуазия и правительство стали бояться легальной деятельности рабочей партии больше, чем нелегальной, успехов на выборах гораздо больше, чем успехов восстания Ссылаясь на результаты выборов в ландтаги, в муниципальные советы, в промысловые суды, Энгельс отмечал, что в государственных учреждениях, в которых буржуазия организует свое господство, есть вообще много такого, чем может воспользоваться рабочий класс для борьбы против этих самых учреждений. Использование рабочим классом представительных учреждений и всеобщего избирательного права для борьбы против буржуазии тем более необходимо, считал Энгельс, что темп развития социальной революции оказался не таким, каким виделся в 1848 г., – история свидетельствовала, что тогдашний уровень экономического развития был недостаточен для устранения капиталистического способа производства Мощная армия пролетариата еще и теперь (в 1895 г), писал Энгельс, далека от того, чтобы добиться победы одним великим ударом – она принуждена медленно пробиваться вперед, упорной борьбой отстаивая позицию за позицией Использование всеобщего избирательного права и экономический переворот откроют широким массам рабочих путь к политическому господству

В ряде работ Маркс и Энгельс одобряли Парижскую коммуну 1871 г. В работе “Гражданская война во Франции” Маркс высоко оценивал мероприятия Парижской коммуны. Отмечая ряд особенностей Коммуны Парижа, свойственных ей как традиционному органу городского самоуправления (право отзыва депутатов, их обязанность отчитываться перед избирателями, выборность и сменяемость всех должностных лиц, соединение в Совете коммуны законодательных и исполнительных функций и др), Маркс писал, что “Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией... Она была, по сути дела, правительством рабочего класса Она была открытой, наконец, политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда”.

Политико-правовое учение марксизма содержит идею отмирания политической власти (государства) в коммунистическом обществе, когда не будет классов с противоположными интересами. Эта идея особенно резко защищалась Энгельсом, называвшим государство злом, которое по наследству передается пролетариату, ставившим задачу отправить в будущем обществе государство “в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором”.

Маркс и Энгельс разрабатывали и распространяли свою теорию в бескомпромиссной и жесткой борьбе с другими социалистическими учениями. Большая часть их произведений носит острополемический характер, посвящена разоблачению буржуазной или мелкобуржуазной сущности иных социалистических теорий того времени. Уже в книге “Нищета философии” крайне резко критикуется доктрина Прудона, в “Манифесте коммунистической партии” все вообще социалистические теории той эпохи отвергаются как реакционные, буржуазные, мелкобуржуазные, феодальные, утопические и т.п. Активное неприятие и предвзято критический настрой ко всем другим идеям и теориям опирался на незыблемую уверенность в научности своей собственной доктрины, Авторы “Манифеста коммунистической партии” открыто притязали на то, что только у них в теоретическом отношении “перед остальной массой пролетариата преимущество в понимании условий, хода и общих результатов пролетарского движения”.

Однако марксизм, несмотря на все разногласия и расколы его сторонников, избежал судьбы доктринерских и догматических теорий первой половины XIX в., ставших достоянием узких кружков единомышленников. Распространению марксизма и становлению его как влиятельного направления политико-правовой идеологии способствовала организация Международного Товарищества Рабочих (Интернационал). Через эту организацию Маркс и Энгельс получили возможность широкого для того времени идейного влияния на растущее рабочее движение тем более, что еще с “Манифеста коммунистической партии” марксизм был твердо ориентирован не на какую-либо страну или группу стран, а на всемирную пролетарскую революцию. Распространению и росту авторитета марксизма содействовали находившиеся под его прямым или опосредованным влиянием рабочие партии Германии, после внушительных успехов на выборах в рейхстаг получившие официальное признание. Марксистские идеи были популярны среди социалистов ряда стран Европы, причем Рабочая партия Франции с самого начала была создана на основе программы, составленной Марксом совместно с социалистами Ж. Гедом и П. Лафаргом. Важную роль играло и то обстоятельство, что в политической жизни Западной Европы марксизм выступал в окаймлении социал-демократических идей. Суть дела в том, что партии, поддерживавшие марксистскую критику капитализма, соединяли ее с идеями социальной демократии и боролись за практическое улучшение жизни наемных рабочих не в далеком будущем (после победы коммунистической революции), а уже в современном им обществе, при капитализме. В борьбе за влияние на рабочее движение немалое значение имела также теоретическая и публицистическая деятельность Маркса и Энгельса, особенно опубликование первого тома “Капитала”, считавшегося последним словом политической экономии.

Основным предметом ожесточенных дискуссий в Международном Товариществе Рабочих с анархистами и в немецком рабочем движении с лассальянцами была идея политической революции и диктатуры пролетариата. Марксизм сближала с анархистами идея отмирания государства, но анархисты отрицали политическую борьбу и пролетарское государство. С лассальянцами общим было признание необходимости политической деятельности, особенно борьбы за избирательное право, но лассальянцы были противниками насильственных политических революции и диктатуры.

3. Политико-правовое учение и программа социальной демократии

Идеология социальной демократии сложилась из ряда идей и стремлений первой половины XIX в. Еще тогда зародилась идея государства, помогающего трудящимся осуществить глубокий общественный переворот. Для этого государство должно стать демократическим, со всеобщим избирательным правом, без каких бы то ни было имущественных цензов. Такое государство, как предполагалось, окажет помощь наемным рабочим в организации производственных мастерских, коопераций, объединений, которые постепенно вытеснят буржуазию из всех сфер экономической деятельности.

Немалую роль в распространении идей социальной демократии играло неверие их сторонников в возможность насильственного, принудительного создания социалистического строя.

Наиболее ярким теоретиком социальной демократии второй половины XIX в. был публицист и адвокат Фердинанд Лассаль (1825–1864 гг.). Его усилиями была создана в 1863 г. первая рабочая социалистическая партия “Всеобщий германский рабочий союз”.

Талантливый агитатор и пропагандист, Лассаль называл себя учеником Маркса. Зная наизусть “Манифест коммунистической партии” и экономические труды Маркса, он так активно и широко пропагандировал его идеи в немецком рабочем движении, что после гибели Лассаля Маркс счел необходимым на первой же странице “Капитала” (1867 г.) заявить о своем авторстве идей, распространенных Лассалем.

Однако теория Лассаля и ее практические приложения, как там же писал Маркс, отличались от марксизма. Лассаль не хотел звать рабочий класс к насильственной коммунистической революции, он не верил в ее успех. Лассаль не желал повторения “ужасов июньских дней” (жестокого подавления восстания парижского пролетариата в 1848 г.), он стремился к тому, чтобы инициатива решения социального вопроса явилась результатом науки и согласия, “а не ненависти и дикой санкюлотской ярости”.

Приверженец идей не только Маркса, но и Гегеля, Лассаль считал государство воплощением публичного интереса, противостоящего индивидуализму и социальному эгоизму. В книге “Программа работников” он писал, что нравственная природа государства, его истинное и возвышенное предназначение состоят в развитии рода человеческого по направлению к свободе. История человечества – это борьба с природой, нищетой, невежеством, бедностью, бессилием, неволей всякого рода. “Постепенное преодоление этого бессилия – вот развитие свободы, которое составляет история”. Организующим и объединяющим началом общества и его истории является государство, подчеркивал Лассаль. Однако в современном обществе государство не соответствует своей идеальной сущности, поскольку буржуазия подчиняет государство “грубой материи денег”. При помощи имущественного ценза буржуазия превращает государство в своего слугу, охранника, “ночного сторожа”.

Это определение “государство – ночной сторож” надолго установилось в публицистике и в научной литературе за буржуазным государством, которое в соответствии с доктриной классического либерализма осуществляло только охранительные функции и никаких социальных.

Для освобождения от эгоистического господства буржуазии и восстановления подлинной идеальной сущности государства Лассаль считал необходимым отмену имущественного ценза и завоевание всеобщего избирательного права. Это, подчеркивал Лассаль, “единственное средство улучшить материальное положение рабочего сословия”.

Лассаль призывал все классы, особенно интеллигенцию, соединить усилия для того, чтобы с помощью государственных мер помочь нуждающимся классам, “улучшить положение рабочего класса при помощи собрания, избранного всеобщей подачей голосов”. Он подчеркивал, что речь должна идти не об установлении политического господства “четвертого сословия” (т.е. рабочего класса), а “только о том, чтобы сделать идею четвертого сословия руководящей государственной идеей”. Это означает, что государство, основанное на всеобщем избирательном праве, станет народным государством, помогающим рабочему классу освободиться от материальной нужды и капиталистической эксплуатации. Из государства – “ночного сторожа” оно превратится в “социальное государство”, посредством неограниченного кредита помогающее рабочим создавать производственные товарищества. По теории Лассаля, это единственно возможный путь к социализму; решение данной задачи – выражение подлинной сущности государства. “Если идея рабочего сословия станет господствующей идеей государства. – писал Лассаль, – то это только приведет в сознание и сделает сознательной целью общества то, что всегда было непознанной органической природой государства”.

Лассаль призывал рабочий класс, интеллигенцию, все классы и сословия к легальной политической борьбе за всеобщее избирательное право – к митингам, петициям, демонстрациям. “Поднятое мною знамя есть знамя демократии вообще, – говорил Лассаль. – Я вызываю движение общее, демократическое, народное, а не классовое только”.

В борьбе за демократическое и социальное государство Лассаль не чуждался компромиссов с властями: за моральную поддержку инкорпорации в Пруссию Шлезвиг-Голштинии канцлер Бисмарк обещал Лассалю учредить всеобщее избирательное право в Германии (обе стороны выполнили свои обещания). В переписке с Бисмарком Лассаль даже рассуждал о возможности поддержки рабочим классом монархии, если бы она в противоположность эгоизму буржуазного общества встала на подлинно

революционный и национальный путь “и превратилась бы из монархии привилегированных сословий в социальную и революционную монархию”.

Лассаль опубликовал немало работ на философские, исторические и политико-правовые темы. Большую известность получила его речь “О сущности конституции” (1862 г.), особенно рассуждения о различии между фактической и юридической конституциями государства. “Вопрос о конституции есть прежде всего вопрос силы, а не права, – говорил Лассаль, – реальная конституция представляет собою действительные соотношения общественных сил страны; писаная конституция только тогда имеет значение и долговечность, когда является точным отражением этого соотношения”. Рассуждения Лассаля о различиях между реальной и писаной конституциями, его определение конституции как соотношения общественных (классовых) сил страны оказали долговременное влияние на теоретическое государствоведение.

Рабочее движение Германии развивалось под сильным влиянием лассальянских идей, воплощенных в программе “Всеобщего германского рабочего союза”. Под воздействием лассальянства вторая рабочая партия, созданная в г. Эйзенахе в 1869 г. (“эйзенахцы”), взяла наименование “социал-демократическая”, а также включила в свою программу пункт о государственной помощи производственным товариществам и назвала свою газету “Народное государство”. В 1875 г. “Социал-демократическая рабочая партия Германии”, руководство которой (Бебель, Либкнехт) сочувствовало идеям марксизма, договорилась с “Всеобщим германским рабочим союзом” об объединении на съезде в г. Гота. Подготовленная к съезду программа содержала ряд идей Лассаля, которые Маркс подверг уничтожающей критике в работе “Критика Готской программы”. В этой работе Маркс, отвергая идею “свободного государства”, подчеркивает значение революционной диктатуры пролетариата. Предметом полемики были и другие проблемы.

Политико-правовые идеи Лассаля и его последователей во многом совпадали с программой Маркса и Энгельса. Главным отличием лассальянства от марксизма было принципиальное отрицание форсированной замены капитализма социализмом при помощи насилия и принуждения. Кроме того, значительно отличались от учения Маркса и Энгельса о классовой сущности политической надстройки взгляды Лассаля на сущность и формы государства. В области политико-правовой программы наиболее сложным было соотношение взглядов лассальянцев и марксистов на всеобщее избирательное право.

Здесь следует отметить, что взгляды Маркса и Энгельса на всеобщее избирательное право не оставались неизменными. Под завоеванием демократии в “Манифесте коммунистической партии” понималось, по словам Энгельса, именно завоевание всеобщего избирательного права. В 40 – 50-е гг. Маркс и Энгельс полагали, что в таких странах, как Англия, всеобщее избирательное право непосредственно дает политическую власть пролетариату, составляющему большую часть населения. Результаты революций 1848 – 1849 гг. и последующее развитие представительной системы в капиталистическом обществе привели к пересмотру ими прежних взглядов:

“Имущий класс господствует непосредственно при помощи всеобщего избирательного права... – писал Энгельс в 1884 г. – Всеобщее избирательное право – показатель зрелости рабочего класса. Дать большее оно не может и никогда не даст в теперешнем государстве”. Однако эти и аналогичные суждения, отчасти продиктованные потребностями полемики с лассальянством, были вновь пересмотрены в 1895 г. Ссылаясь на результаты избирательной реформы и успехи социал-демократов в рейхстаге, Энгельс писал, что всеобщее избирательное право рабочие Германии “превратили из средства обмана, каким оно было до сих пор, в орудие освобождения... Повсюду немецкий пример использования избирательного права, завоевание всех доступных нам позиций, находит себе подражание”. Германская социал-демократия выработала формы и методы парламентской деятельности, ставшие образцом для социал-демократических партий других стран. По словам Энгельса, голосующие за социал-демократов миллионы избирателей и члены их семей составляют решающий “ударный отряд интернациональной пролетарской армии”. Рост этого “ударного отряда” ведет к тому, указывал Энгельс, что социал-демократия в Германии гораздо больше преуспевает с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота.

Однако идеология социальной демократии не во всем совпадала с марксизмом. Случилось так, что к концу XIX в. программные документы немецкой социал-демократии содержали явные противоречия: их теоретическая часть в духе идей марксизма осуждала капитализм и обосновывала его низвержение в результате пролетарской революции; практические же требования программ не выходили за пределы реформ, совместимых с развитием капитализма и социализацией гражданского общества. Энгельса тревожило увлечение части руководства германской социал-демократии легальной парламентской деятельностью, направленной на проведение частных реформ, оппортунистическое преувеличение надежд на государственную помощь рабочему классу. В 90-е гг. Энгельс сетовал, что в Германии суеверная вера в государство проникла в сознание многих рабочих. “В последнее время социал-демократический филистер опять начинает испытывать спасительный страх при словах: диктатура пролетариата, – писал Энгельс. – Хотите ли знать, милостивые государи, как эта диктатура выглядит? Посмотрите на Парижскую коммуну. Это была диктатура пролетариата”. Тогда же Энгельс счел необходимым опубликовать работу Маркса “Критика Готской программы”, в которой Маркс, порицая “бесконечную демократическую трескотню”, утверждал, что Готская программа “сплошь отравлена свойственным лассальянской секте верноподданическим отношением к государству”. Руководство германской социал-демократии глубоко переживало опубликование этой работы, содержащей резко отрицательную оценку Лассаля и многих его идей. Старые члены партии, а также огромное большинство более молодых ссылались на то, что начатки социалистических знаний и первый восторг перед социализмом они впитали из произведений Лассаля, учителя и передового борца немецких социалистов. В центральном органе германской социал-демократической партии в связи с опубликованием “Критики Готской программы” утверждалось:

“Немецкие социал-демократы не являются ни марксистами, ни лассальянцами, они – социал-демократы”.

4. Политико-правовая идеология анархизма

В противоположность теориям государственного социализма анархизм выступал за социальную революцию не при помощи государства, а против государства. Государство – централизованную иерархию чиновников и военных – анархизм считал не менее жестоким, чем буржуазия, угнетателем и эксплуататором трудящихся.

Анархизмом называется отрицание государственной власти, замена ее общественным самоуправлением. Первым крупным теоретиком этого направления социалистической идеологии XIX в. был Пьер Жозеф Прудон (1809–1865 гг.). Известность Прудону принесла его книга “Что такое собственность? Изыскания о принципе права и правительственной власти”, опубликованная в Париже (1840 г.). “Хотя я большой приверженец порядка, – писал Прудон в этой книге, – тем не менее я в полном смысле слова анархист”. Под анархией понимались упразднение всех форм угнетения человека, замена “политической конституции”, выгодной только господствующему меньшинству, “социальной конституцией”, соответствующей справедливости и природе человека.

Сущность социальной революции XIX в. Прудон видел в глубоком экономическом перевороте. В ряде работ он различал две стадии развития социалистических теорий – “утопическую” и “научную”. Социализм становится научным, опираясь на экономическое обоснование. Это обоснование Прудон стремился построить на категориях политэкономии, социологии и гегелевской философии.

Естественной формой жизни людей, считал Прудон, является общество, основанное на разделении труда, равенстве людей, их взаимном обмене услугами и результатами труда, договорах, трудовой собственности, свободных объединениях трудящихся. Это “социальная конституция”, поддерживающая в равновесии и согласующая индивидуальные интересы людей и экономические силы общества. Такая конституция, основанная на свободе и равенстве, должна установиться в результате глубокого социального переворота.

Важной задачей и составной частью социального переворота является упразднение “политической конституции”, государства и права. “Управление людей людьми есть рабство, – писал Прудон. – ...Власть фатально стремится к деспотизму”.

Прудон относился к тем социалистам, которые ставили отношения власти и управления в один ряд с отношениями эксплуатации человека человеком. “Авторитет, правительство, власть, государство, – подчеркивал Прудон, – все эти слова обозначают одну и ту же вещь. Каждый видит в них средство для подавления и эксплуатации себе подобных”. Класс людей, обладающих политической властью, не занят производительным трудом и не может существовать, не эксплуатируя общество. Учреждая для себя различные привилегии, правящие стремятся обосновать их авторитетом религии. Всякий авторитет имеет сверхъестественное, религиозное происхождение и направлен на подавление личности: “Правительства есть бич божий для наведения порядка в мире”. “Бог и король, церковь и государство – все они телом и душой вечные контрреволюционеры”.

Не меньший вред обществу, по мнению Прудона, приносит право, так как законы издаются для защиты разнообразных интересов, которые бесчисленны и бесконечны, изменчивы и подвижны; неудивительно, что законодательство непрерывно растет – декреты, указы, законы, эдикты, постановления, нередко противоречивые и взаимоисключающие, градом сыпятся на бедный народ.

Государство не только эксплуатирует общество, но еще и осуществляет тотальный надзор за всеми действиями людей, опутывает их множеством законов, подавляет силой малейшее сопротивление и недовольство властью. Все преступления, вместе взятые, причиняют обществу меньше зла и вреда, чем угнетение государством.

Прудон дал основательную критику современного ему государства. “Что представляет собой конституционный образ правления? Конфедерацию буржуа против рабочих и короля” При помощи государства буржуазия сохраняет ренту и прибыль, умножает свою собственность. Буржуазное государство поддерживает несправедливый обмен, который, по теории Прудона, являлся главным изъяном тогдашнего общества.

Ссылаясь на итоги современных ему революций и практику осуществления различных конституций, Прудон доказывал бесполезность и даже вредность политических преобразований для реального освобождения трудящихся. Главным должен стать экономический переворот, орудиями которого Прудон считал справедливое распределение, прямой обмен результатами труда, бесплатный кредит, народный банк.

Прудон – сторонник мирной, ненасильственной социальной революции, делающей ненужными и лишними политические конституции.

Просвещение само собой разрушает авторитет власти: “Власть человека над человеком находится – в каждом данном обществе – в обратном отношении к уровню умственного развития, достигнутого обществом”.

Политическая организация общества, по теории Прудона, должна быть заменена его экономической организацией. К этому ведут распространение идей позитивной анархии, бесплатный кредит, замена собственности владением, соблюдение “равенства в средствах производства и эквивалентности в обмене”. Для связей между людьми, полагал Прудон, достаточно взаимовыгодных добровольных обязательств, основанных на “взаимности” (“мютюэлизм”). Общество будет организовано как федерация свободных ассоциаций, сочетающих индивидуальную и коллективную свободу. В некоторых работах Прудон высказывал предположение о возможности “научного управления” обществом. “Наука управления должна быть сосредоточена в одной из секций академии наук, постоянный секретарь ее является само собой премьер-министром”.

Краеугольным камнем теории Прудона была идея автономии личности, свободной от внешнего авторитета, навязывающего чуждые ей мысли, интересы, действия, образ жизни. Автономия личности, по Прудону, не противоречит свободному объединению людей в обществе; свобода – это “равновесие между правами и обязанностями; сделать человека свободным, – писал Прудон, – значит уравновесить, уравнять его с другими”.

Цель социализма – освободить личность от гнета эксплуатации, нищеты, угнетения, от порабощения буржуазией, государством, церковью. Обоснование этой цели – существенная особенность учения Прудона. В середине XIX в. “социальность” нередко противопоставлялась “индивидуальности”, а социализм мыслился как противоположность индивидуализму и буржуазному эгоизму. Прудон считал, что целью и основой социализма должна стать “автономная личность в автономной общине”, свободно определяющая свои отношения с другими людьми независимо от внешнего авторитета (“автономия” – “само-законие”). Социализм – единственно справедливый строй, утверждал он. “Справедливость есть непосредственно чувствуемое и взаимно охраняемое уважение к человеческому достоинству”.

Прудон резко порицал коммунистическую теорию бабувистов. По его мнению, обобществление имуществ существенно противоречит употреблению наших способностей. Прудон – против собственности (“собственность есть кража”), но он за владение, основанное на личном труде. “Собственность есть эксплуатация слабого сильным, коммунизм – эксплуатация сильного слабым... Коммунизм – это гнет и рабство”, – писал он в книге “Что такое собственность?”. Идеалом Прудона был строй, основанный на свободе, независимости и достоинстве личности, труде, справедливом обмене, свободе мысли, совести, слова, союзов, договоров, на самоуправлении и федерации. “Никаких партий больше, никаких авторитетов больше, неограниченная свобода людей и граждан: вот в трех словах все наше политическое и социальное мировоззрение!” – писал Прудон в книге “Исповедь революционера”.

Немалое влияние на развитие анархизма оказала книга “Единственный и его собственность” (“Единственный и его достояние”), опубликованная в 1844 г. под псевдонимом Маке Штирнер (автор – Каспар Шмидт, 1806 – 1856 гг.). Левогегельянец Штирнер подверг основательной критической проверке идеи, отношения, учреждения, навязанные людям обществом, церковью, государством. Вся жизнь – борьба за самоутверждение личности, самобытное проявление своего “Я”. Существующие и существовавшие философии стремятся подчинить человека окружающему миру во имя той или иной надуманной идеи. То же относится к понятиям “бог”, “общество” – за ними не стоит ничего реального, но вера в бога создала церковь, а вера в общество – государство.

“Государство всегда имеет лишь одну цель – ограничивать, связывать, субординировать отдельного, делать его подчиненным чему-то общему”. “Государство – убийца и враг самобытности,.. – писал Штирнер. – Мы – государство и я – враги”. То же относится к праву, даже к индивидуальным правам личности, ибо “всякое существующее право – чужое право, право, которое мне “дают”, “распространяют на меня”. Единственная реальность – это конкретное, неповторимое “Я”, “Единственный”, “Эгоист” и то, что произведено его трудом (собственность или достояние “Единственного”).

Штирнер не менее резко, чем Прудон, отвергал коммунизм, стремящийся подавить, уравнять личность с помощью государства. Острой критике он подвергал и буржуазное общество. “Буржуа становится тем, что он есть благодаря защите государства, его милости, – подчеркивал Штирнер. – Он должен был бы бояться все потерять, если бы была сломлена мощь государства”.

Книга Штирнера, отвергающая все формы давления на личность, обычно считается кодексом индивидуалистического анархизма. Штирнер, безусловно, враг государства, церкви, законов – всего, что навязано личности извне. Но главная его забота – обоснование и защита своеобразия каждой личности именно как самобытного “Я”, неповторимого индивида, а не “абстракции”, “типа” или “разновидности” рода человеческого. В таком виде индивидуализм противопоставлялся насилию среды, давлению коллективного духа, массовой психологии, навязыванию идей, религий, традиций – любого внешнего авторитета, посягающего на своеобразие “Единственного”. Общественный идеал Штирнера (“союз эгоистов”) по существу не отличается от обоснованного Прудоном идеала федеративной ассоциации свободных и равных автономных (“само-законных”) людей. С Прудоном Штирнера сближают также критика буржуазии, неприятие государственного коммунизма, сочувственное отношение к пролетариату, отрицание церкви, государства и права, осуждение эксплуатации человека человеком. Поэтому в общем контексте социальной и политико-правовой идеологии середины XIX в. книга Штирнера способствовала распространению идей не только анархо-индивидуализма, но и социализма.

Социалистическое движение Франции и других стран Европы в середине XIX в. развивалось под сильным влиянием идей Прудона. Прудонисты составляли большую часть делегатов (от 1/4 до 2/3) на первых трех конгрессах (1866 – 1868 гг.) МТР – Международного Товарищества Рабочих (I Интернационала). Их усилиями были приняты резолюции МТР об организации “Народного банка”, о бесплатном кредите и ряд других. Они, однако, остались в меньшинстве при голосовании против резолюций, признающих политическую борьбу средством экономического освобождения трудящихся, значение общедемократических свобод в той же борьбе, резолюций о профессиональных союзах и рабочем законодательстве. Раскол среди прудонистов (1868 – 1869 гг.) при обсуждении вопроса о коллективной собственности на землю ослабил их участие в работе МТР.

Однако в те же годы в Интернационал вступил и начал активную деятельность видный теоретик революционного анархо-коллективизма Михаил Александрович Бакунин (1814 – 1876 гг.).

Анархистская теория Бакунина сложилась в середине 60-х гг. В работах “Кнуто-германская империя и социальная революция” (1871 г.), “Государственность и анархия” (1873 г.) и ряде других Бакунин излагает историкосоциологическое и философское обоснование своей доктрины.

Последним словом науки Бакунин называл признание того, что “уважение человеческой личности есть высший закон человечества и что великая, настоящая цель истории, единственная законная, это – гуманизация и эмансипация – очеловечение и освобождение, реальная свобода, реальное благосостояние, счастье каждого живущего в обществе индивида. Ибо... коллективная свобода и благосостояние реальны лишь тогда, когда они представляют собою сумму индивидуальных свобод и процветании”. Первым человеческим законом, по Бакунину, является солидарность, ибо только коллективная трудовая деятельность способна освободить человека от ига внешней природы и благоустроить поверхность земли. Второй закон общества – свобода.

Свобода человека состоит в познании и признании естественных законов; эта свобода осуществляется лишь в обществе, которое не ограничивает, но, напротив, создает свободу человеческих индивидов. “Оно – корень, дерево, свобода же – его плод”. Человек свободен постольку, поскольку он признает равенство, свободу и человечность всех людей, окружающих его, которые, в свою очередь, признают его свободу и человечность, утверждал Бакунин.

Эта свобода, являющаяся закономерностью и целью истории, до сих пор нарушается. “До настоящего времени, – писал он, – вся история человечества была лишь вечным и кровавым приношением бедных человеческих существ в жертву какой-либо безжалостной абстракции: бога, отечества, могущества государств, национальной чести, прав исторических, прав юридических, политической свободы, общественного блага. Таково было до сих пор естественное, самопроизвольное и роковое движение человеческих обществ”.

История общества, согласно теории Бакунина, не была очеловечена по той причине, что общественная жизнь основывалась “на поклонении божеству, а не на уважении человека; на власти, а не на свободе; на привилегиях, а не на равенстве; на эксплуатации, а не на братстве людей”. Любая власть создает привилегии для обладающих ею, стремится прежде всего увековечить себя. “Человек, политически или экономически привилегированный, есть человек развращенный интеллектуально и морально. Вот социальный закон, не признающий никакого исключения”.

Независимо от формы любое государство стремится поработить народ насилием и обманом. Как считал Бакунин, “Макиавелли был тысячу раз прав, утверждая, что существование, преуспевание и сила всякого государства – монархического или республиканского все равно – должно быть основано на преступлении. Жизнь каждого правительства есть по необходимости беспрерывный ряд подлостей, гнусностей и преступлений против всех чужеземных народов, а также, и главным образом, против своего собственного чернорабочего люда, есть нескончаемый заговор против благосостояния народа и против свободы его”. Государство – не меньшее зло, чем эксплуатация человека человеком, и все, что делает государство – тоже зло: “И даже когда оно приказывает что-либо хорошее, оно обесценивает и портит это хорошее потому, что приказывает, и потому, что всякое приказание возбуждает и вызывает справедливый бунт свободы, и потому еще, что добро, раз оно делается по приказу, становится злом с точки зрения истинной морали... с точки зрения человеческого самоуважения и свободы”.

Государство, доказывал Бакунин, развращает и тех, кто облечен властью, делая их честолюбивыми и корыстолюбивыми деспотами, и тех, кто принужден подчиняться власти, делая их рабами. В любом человеке обладание властью воспитывает презрение к народным массам и преувеличение своих собственных заслуг. “Если завтра будут установлены правительство и законодательный совет, парламент, состоящие исключительно из рабочих, – писал он, – эти рабочие, которые в настоящий момент являются такими убежденными социальными демократами, послезавтра станут определенными аристократами, поклонниками, смелыми и откровенными или скромными, принципа власти, угнетателями и эксплуататорами”.

Бедствия, которые пережило человечество из-за церкви, государства, наследственной собственности и других абстракций, попиравших свободу и насаждавших неравенство, были, очевидно, единственным путем воспитания человеческого рода. “Государство есть зло, – писал Бакунин, – но зло исторически необходимое, так же необходимое в прошлом, как будет рано или поздно необходимым его полное исчезновение, столь же необходимое, как необходима была первобытная животность и теологические блуждания людей”. Бакунин звал к интернациональной анархической социальной революции, которая уничтожит капитализм и государство: “В настоящее время существует для всех стран цивилизованного мира только один всемирный вопрос, один мировой интерес – полнейшее и окончательное освобождение пролетариата от экономической эксплуатации и от государственного гнета. Очевидно, что этот вопрос без кровавой ужасной борьбы разрешиться не может”.

Задачу революции Бакунин видел в том, чтобы открыть дорогу осуществлению народного идеала, создать общую свободу и общее человеческое братство на развалинах всех существующих государств. При этом, настойчиво пояснял он, “свобода может быть создана только свободою”. “Свобода без социализма это – привилегия, несправедливость... Социализм без свободы это рабство и скотство”.

Будущее общество Бакунин представлял себе как вольную организацию рабочих масс снизу вверх, федерацию самоуправляющихся трудовых общин и артелей без центральной власти и управления: “Государство должно раствориться в обществе, организованном на началах справедливости”.

Подробного и конкретного описания идеала анархии Бакунин не излагал, поскольку, по его глубокому убеждению, никакой ученый не способен определить, как народ будет жить на другой день после социальной революции. Бакунина крайне тревожили намерения ученых-социологов (позитивисты школы О. Конта и др.) и доктринеров-социалистов (марксисты, лассальянцы, народники-лавристы) навязать пролетарским народным движениям свои проекты, втиснуть жизнь будущих поколений в прокрустово ложе абстрактных схем.

Бакунин писал, что наука, самая рациональная и глубокая, не может угадать формы будущей общественной жизни. Изучая и обобщая, наука всегда следует за жизнью, отражая ее не до конца и приближенно. Поэтому она может только определить и подвергнуть критике то, что препятствует движению человечества к свободе, равенству, солидарности. Социально-экономическая наука таким (критическим) способом достигла отрицания лично-наследственной собственности, государства, мнимого права (богословского или метафизического). На этой основе наука пришла к признанию анархии, “т.е. к самостоятельной свободной организации всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольной федерации между собой, снизу вверх не по приказанию какого бы то ни было начальства, даже избранного, и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей, проявляемых самой жизнью”.

Особенно резко Бакунин выступал против притязаний ученых на руководство обществом. Наука всегда только приближенно отражает жизнь, которая несравненно богаче абстракций. К тому же, все “научные предсказания” неизбежно фантастичны и утопичны. Возьмите современную социологию, писал он, – она несравненно богаче неразрешимыми вопросами, чем положительными ответами. Знание социологии предполагает серьезное знакомство ученого со всеми другими науками. Много ли таких ученых во всей Европе? Не более 20 или 30 человек; если им доверить власть – получится нелепый и отвратительный деспотизм. Во-первых, они тут же перегрызутся между собой, а если соединятся – человечеству будет еще хуже: “Дайте им полную волю, они станут делать над человеческим обществом те же опыты, какие, ради пользы науки, делают теперь над кроликами, кошками и собаками”.

Надо высоко ценить науку и уважать ученых по их заслугам, утверждал Бакунин, но власти им, как никому, давать не следует. “Мы признаем абсолютный авторитет науки, но отвергаем непогрешимость и универсальность представителей науки”. Наука должна освещать путь, но “лучше вовсе обойтись без науки, нежели быть управляемыми учеными... Ученые, всегда самодовольные, самовлюбленные и бессильные, захотели бы вмешиваться во все, и все источники жизни иссякли бы под их абстрактным и ученым дыханием”. Корпорация ученых, облеченная властью, приносила бы живых людей в жертву своим абстракциям, возвеличивая свою ученость, держала бы массы в невежестве, довела бы общество до самой низкой ступени идиотизма, сделав его обществом не людей, но скотов, бессловесным и рабским стадом.

Эти (и еще более резкие) суждения Бакунина о зловредности и бесчеловечности правления ученых более всего связаны с его полемикой с теми теориями социализма, которые притязали на научное руководство обществом при помощи государства.

Никакая диктатура, полагал Бакунин, не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и она способна породить в народе, сносящем ее, только рабство. “Слова “ученый социалист”, “научный социализм”, – подчеркивал Бакунин, – которые беспрестанно встречаются в сочинениях и речах лассальянцев и марксистов, сами собой доказывают, что мнимое народное государство будет не что иное, как весьма деспотическое управление народных масс новою и весьма немногочисленною аристократиею действительных или мнимых ученых. Народ не учен, значит он целиком будет освобожден от забот управления, целиком включен в управляемое стадо. Хорошо освобождение!”

Кроме того, рассуждал Бакунин об идее диктатуры пролетариата, если пролетариат будет господствующим, то над кем он будет господствовать? Крестьянство, не пользующееся “благорасположением марксистов... будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом”. Приверженцы государственного социализма, придя к власти, станут навязывать коммунизм крестьянам; для подавления крестьянского сопротивления и бунта они будут вынуждены создать могучую армию, возглавляемую честолюбивыми генералами из их среды, а затем они поручат своей бюрократии заведовать обработкой земли и выплачивать крестьянам заработок.

Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? – спрашивал Бакунин. Под народным управлением марксисты разумеют управление небольшого числа представителей, состоящих из работников. “Да, пожалуй, – рассуждал он, – из бывших работников, которые лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с природою человека”.

В сочинениях Бакунина резко критикуется “авторитарный коммунизм”, стремящийся сосредоточить собственность в руках “фикции, абстракции” государства, именем которого общественным капиталом будут распоряжаться государственные чиновники, “красная бюрократия”. По его мнению, пролетариат должен разрушить государство как вечную тюрьму народных масс; “по теории же г. Маркса, – писал Бакунин, – народ не только не должен его разрушать, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде должен передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников коммунистической партии, словом, г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения; создадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашественную под непосредственною командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированное науко-политическое сословие”.

“Они только враги настоящих властей, потому что желают занять их место...” – писал Бакунин о “доктринерской школе немецких коммунистов”.

Для пропаганды и подготовки анархистской социальной революции Бакунин создал в Швейцарии полулегальный Международный союз (Альянс) социалистической демократии (1868 г.). Еще до этого он вступил в Международное Товарищество Рабочих (Интернационал), провозгласив своей программой атеизм, отмену права наследования, уничтожение государства. Влияние Бакунина было сильным в Италии, Испании, Швейцарии, Бельгии, на юге Франции. Определяющим было воздействие его идей на русское народничество. Борьба за влияние в Генеральном Совете МТР между Марксом и Бакуниным привела к тому, что Гаагский конгресс МТР (2–7 сентября 1872 г.) принял решение об исключении Бакунина из этой Организации; данное решение тут же (15 сентября 1872 г.) было признано недействительным Чрезвычайным конгрессом ряда секций МТР, принявшим также резолюции о необходимости “разрушения всякой политической власти”. Опасаясь захвата руководства МТР бакунистами, Гаагский конгресс по предложению Энгельса постановил перенести местопребывание Генерального Совета МТР за океан, в НьюЙорк. В 1876 г. было объявлено о роспуске МТР.

Влияние анархистских идей на политико-правовую идеологию, преимущественно социалистическую, усиливалось по мере роста военно-бюрократических государств. Некоторые видные теоретики буржуазной теории права и государства (например, Штаммлер) посвящали критике анархизма специальные сочинения. Критика предпринималась и идеологами государственного социализма. Так, по заказу правления социал-демократической партии Германии Г. В. Плеханов написал работу “Анархизм и социализм”, опубликованную в 1894 г. (на немецком языке).

5. Политико-правовая идеология “русского социализма” (народничества)

Основные положения теории “русского социализма” разработал Александр Иванович Герцен (1812 – 1870 гг.). Главным для Герцена был поиск форм и методов соединения абстрактных идей социализма с реальными общественными отношениями, способов воплощения в жизнь теоретических (“книжных”) принципов социализма. Подавление буржуазией восстания парижского пролетариата в июне 1848 г. Герцен глубоко переживал как поражение социализма вообще: “Запад гниет”, “мещанство торжествует”. Вскоре (к 1849 – 1850 гг.) Герцен пришел к выводу, что страной, в которой есть возможность соединить социалистические идеи с исторической реальностью, является Россия, где сохранилось общинное землевладение. В русском крестьянском мире, утверждал он, содержатся три начала, позволяющие осуществить экономический переворот, ведущий к социализму: 1) право каждого на землю, 2) общинное владение ею, 3) мирское управление. Эти общинные начала, воплощающие “элементы нашего бытового, непосредственного социализма”, препятствуют развитию сельского пролетариата и дают возможность миновать стадию капиталистического развития: “Человек будущего в России – мужик, точно так же, как во Франции работник”.

В 50-е гг. Герцен основал в Лондоне Вольную русскую типографию, где печаталась газета “Колокол” (с 1857 г.), нелегально ввозившаяся в Россию.

По мнению Герцена, отмена крепостного права при сохранении общины даст возможность избежать печального опыта капиталистического развития Запада и прямо перейти к социализму. “Мы, – писал Герцен, – русским социализмом называем тот социализм, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного владения и общинного управления, – и идет вместе с работничьей артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и которую подтверждает наука”.

Существовавшую в России общину Герцен считал основой, но отнюдь не готовой ячейкой будущего общественного устройства. Ее главный недостаток он видел в поглощении личности общиной.

Народы Европы разработали два великих начала, доведя каждое из них до крайних, ущербных решений: “Англосаксонские народы освободили личность, отрицая общественное начало, обособляя человека. Русский народ сохранил общинное устройство, отрицая личность, поглощая человека”. Главная задача в том и состоит, чтобы соединить права личности с общинным устройством: “Сохранить общину и освободить личность, распространить сельское и волостное self-government (Самоуправление. – Прим. авт.) на города, на государство в целом, поддерживая при этом национальное единство, развить частные права и сохранить неделимость земли – вот основной вопрос русской революции – тот самый, что и вопрос о великом социальном освобождении, несовершенные решения которого так волнуют западные умы”.

Герцен уделял большое внимание способам осуществления социальной революции. В его произведениях немало суждений о неизбежности насильственного низвержения капитализма: “Сколько социализм ни ходит около своего вопроса, у него нет другого разрешения, кроме лома и ружья”. Однако Герцен отнюдь не был сторонником обязательного насилия и принуждения: “Мы не верим, что народы не могут идти вперед иначе, как по колена в крови; мы преклоняемся с благоговением перед мучениками, но от всего сердца желаем, чтоб их не было”.

В период подготовки крестьянской реформы в России в “Колоколе” выражались надежды на отмену крепостного права правительством на выгодных для крестьян условиях. Но в том же “Колоколе” говорилось, что если свобода крестьян будет куплена ценой пугачевщины – то и это не слишком дорогая цена. Самое бурное, необузданное развитие предпочтительнее сохранения порядков николаевского застоя.

Надежды Герцена на мирное решение крестьянского вопроса вызвали возражения Чернышевского и других революционных социалистов. Герцен отвечал им, что Русь надо звать не “к топору”, а к метлам, чтобы вымести грязь и сор, скопившиеся в России. “Призвавши к топору, – пояснял Герцен, – надобно овладеть движением, надобно иметь организацию, надобно иметь план, силы и готовность лечь костьми, не только схватившись за рукоятку, но схватив за лезвие, когда топор слишком расходится”. В России нет такой партии; поэтому к топору он звать не будет, пока “останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора”.

В те же годы Герцен разрабатывал идею избрания и созыва всенародного бессословного “Великого Собора” – Учредительного собрания для отмены крепостничества, узаконения пропаганды социалистических идей, законной борьбы против самодержавия. “Каково бы ни было первое Учредительное собрание, первый парламент, – подчеркивал он, – мы получим свободу слова, обсуждения и законную почву под ногами”. Начиная с Герцена идея Учредительного собрания стала органической частью социально-революционной и демократической идеологии России.

Разочарование результатами реформы 1861 г. усилило революционные настроения Герцена. Однако ему было ясно, что если с помощью революционного насилия можно упразднить самодержавие и остатки крепостничества, то построить социализм таким способом невозможно: “Насильем можно разрушать и расчищать место – не больше. Петрограндизмом(3) социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабефа и коммунистической барщины Кабе не пойдет”. В статье “К старому товарищу” (1869 – 1870 гг.) Герцен спорит с Бакуниным, продолжавшим принимать страсть разрушительную за страсть творческую(4). “Неужели цивилизация кнутом, освобождение гильотиной составляют вечную необходимость всякого шага вперед?”

Государство, церковь, капитализм и собственность осуждены в научной среде так же, как богословие, метафизика и прочее, писал Герцен; однако вне академических стен они владеют множеством умов. “Обойти вопрос понимания так же невозможно, как обойти вопрос о силе”. Из развалин буржуазного мира, разрушенного насилием, снова возникает какой-нибудь иной буржуазный мир. Попытка быстро, с ходу, без оглядки перейти от современного состояния к конечным результатам приведет к поражениям; революционная стратегия должна искать наиболее короткие, удобные и возможные пути к будущему. “Идя без оглядки вперед, можно затесаться, как Наполеон в Москву, – и погибнуть, отступая от нее”.

Герцен обращал особое внимание на “международное Соединение работников” (т.е. МТР, Интернационал) как на “первую сеть и первый всход будущего экономического устройства”. Интернационал и другие соединения работников “должны становиться вольным парламентом четвертого состояния”. “Серьезный характер их, – писал Герцен о конгрессах МТР, – поразил врагов. Сильное их покоя испугало фабрикантов и заводчиков”.

Одним из предметов разногласия Герцена и Бакунина был вопрос о государстве.

В теории “русского социализма” Герцена проблемы государства, права, политики рассматривались как подчиненные главным – социальным и экономическим проблемам Эпоху чисто политических революций Герцен относил к пройденным этапам человеческой истории; преобразования форм государств и конституционных хартий исчерпали себя. У Герцена немало суждений о том, что государство вообще не имеет собственного содержания – оно может служить как реакции, так и революции, тому, с чьей стороны сила. Комитет общественного спасения разрушал монархию, революционер Дантон был министром юстиции, самодержавный царь стал инициатором освобождения крестьян. “Этой государственной силой, – писал Герцен, – хотел воспользоваться Лассаль для введения социального устройства. Для чего же – думалось ему – ломать мельницу, когда ее жернова могут молоть и нашу муку?”

Взгляд на государство как на нечто второстепенное по отношению к экономике и культуре общества в рассуждениях Герцена направлен против анархизма Бакунина, считавшего первостепенной задачу разрушения государства. “Экономический переворот, – возражал ему Герцен, – имеет необъятное преимущество перед всеми религиозными и политическими революциями” Государство, как и рабство, писал Герцен (ссылаясь на Гегеля), идет к свободе, к самоуничтожению; однако государство “нельзя сбросить с себя, как грязное рубище, до известного возраста”. “Из того, что государство – форма преходящая, – подчеркивал Герцен, – не следует, что это форма уже прешедшая”.

Будущее общество мыслилось Герценом как союз объединений (снизу вверх) самоуправляющихся общин: “Сельская община представляет у нас ячейку, которая содержит в зародыше государственное устройство, основанное на самозаконности, на мировом сходе, с избирательной администрацией и выборным судом. Ячейка эта не останется обособленною, она составляет клетчатку или ткань с сопредельными общинами, соединение их – волость – также управляет своими делами и на том же выборном начале”.

Видным теоретиком и пропагандистом идей “русского социализма” был также Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889 гг.). Один из руководителей журнала “Современник” в 1856–1862 гг., Чернышевский посвятил ряд статей систематическому изложению и популяризации идеи перехода к социализму через крестьянскую общину, с помощью которой, по его мнению, Россия сможет избежать “язвы пролетариатства”. В статье “Критика философских предубеждений против общинного владения” Чернышевский стремился доказать на основе гегелевского закона отрицания отрицания необходимость сохранения общины и ее развития в более высокую организацию (по триаде: первобытная общинность – частнособственнический строй – коллективистское или коммунистическое общество). Для развитых стран, “потерявших всякое сознание о прежнем общинном быте и только теперь начинающих возвращаться к идее товарищества трудящихся в производстве”, Чернышевский в статье “Капитал и труд” излагал план организации производственных товариществ при помощи ссуды от правительства, назначающего на один год новому товариществу опытного директора. Организация производственно-земледельческих товариществ была очень похожа на фаланги Фурье, а план их создания излагался близко к идеям Луи Блана.

Герцен называл Чернышевского одним из выдающихся представителей теории не русского, а “чисто западного социализма”. Чернышевский, действительно, часто ссылался на идеи Фурье, Леру, Прудона, Луи Блана и других западноевропейских социалистов. Однако стержнем теории Чернышевского была разработанная Герценом идея общинного социализма в России. В свою очередь, мысли Герцена о переходе Запада (где община не сохранилась) к социализму через “работническую артель” по существу совпадали с идеями западноевропейских социалистов и Чернышевского. Споры Герцена и Чернышевского по отдельным проблемам не выходили за пределы разногласий в рамках одного направления, а общая цель была ясно сформулирована Герценом: “Великая задача, разрешение которой ложится на Россию, заключается в развитии народных элементов путем органического освоения науки об обществе, выработанной Западом”.

Чернышевский наряду с Герценом заслуженно считается основоположником теории “русского социализма”. иерцен при всей самобытности и глубине его мышления, большом литературном таланте не был склонен к методическому, популярному и системному изложению своих социально-политических идей. Его работы не всегда завершены, нередко содержат не выводы, а раздумья, наброски планов, полемические намеки, отдельные мысли, порой противоречивые. По воспоминаниям современников, во время встречи в Лондоне (1859 г.) Чернышевский даже сетовал на то, будто Герцен не выставил определенную политическую программу – конституционную, или республиканскую, или социалистическую. К тому же, “Колокол” и другие издания Вольной русской типографии распространялись в России нелегально; далеко не все и во всем объеме могли ознакомиться со статьями, излагающими теорию “русского социализма”. Эта теория стала достоянием всей читающей России через “Современник”.

В статьях Чернышевского идеи развития общинного землевладения в общественное производство, а затем и потребление получили обстоятельное, популярное и подробно аргументированное изложение в манере и форме, соответствующих общественно-политическому сознанию разночинной интеллигенции. Широкая эрудиция, поразительная работоспособность и талант публициста, наряду с острой социально-политической направленностью его журнала, принесли Чернышевскому славу властителя дум радикально мыслящей молодежи своего времени. Немалую роль в этом сыграл революционный тон “Современника”, занимавшего крайне левую критическую позицию в публицистике периода подготовки и проведения крестьянской реформы.

Чернышевский считал наиболее желательным изменение гражданских учреждений нации посредством реформ, поскольку “исторические события”, подобные тем, которые в XVII в. произошли в Англии, а позже во Франции, слишком дорого обходятся государству. Однако для современной ему России путь реформ Чернышевский считал невозможным. Самодержавие с его бюрократическим аппаратом и пристрастием к дворянству он, используя терминологию Н.А. Добролюбова, определял как “самодурство”, “азиатство”, “дурное управление”, когда-то породившее крепостничество, а теперь пытающееся изменить его форму, сохранив сущность.

В публицистических статьях, в очерках по истории Франции, в рецензиях на различные произведения Чернышевский и Добролюбов вели антиправительственную революционную пропаганду, используя эзопов язык, параболы, намеки и исторические параллели: “Если бы мы писали по-французски или по-немецки, – пояснял Чернышевский читателям, – мы, вероятно, писали бы лучше”. Революция обозначалась в журнале как “деятельность широкая самобытная”, “важные исторические события, выходящие за пределы обыкновенного порядка, которым производятся реформы” и т.п.

Об устройстве власти, которая заменит свергнутое самодержавие, бегло говорилось в приписываемой Чернышевскому прокламации “Барским крестьянам от их доброжелателей поклон” (1861 г.). В этой прокламации одобрялись страны, в которых народный староста (поиностранному – президент) выбирается на срок, а также царства, где царь (как у англичан и французов) ничего не смеет сделать без народа и во всем народу оказывает послушание.

В “Современнике” Чернышевский доказывал, что политические формы важны “только по своему отношению к экономической стороне дела, как средство помочь экономическим реформам или задержать их”. В то же время он отмечал, что “никакая важная новость не может утвердиться в обществе без предварительной теории и без содействия общественной власти: нужно же объяснить потребности времени, признать законность нового и дать ему юридическое ограждение”.

Предполагалось, очевидно, существование ответственной перед народом власти, обеспечивающей переход к социализму и коммунизму.

Необходимость государства, по мнению Чернышевского, порождена конфликтами, обусловленными несоответствием между уровнем производства и потребностями людей. В результате роста производства и перехода к распределению по потребностям (принцип Луи Блана) исчезнут конфликты между людьми, а тем самым и надобность в государстве. После длительного переходного периода (не менее 25–30 лет) будущее общество сложится в федерацию основанных на самоуправлении союзов земледельческих общин, промышленно-земледельческих объединений, фабрик и заводов, перешедших в собственность работников. В статье “Экономическая деятельность и законодательство” Чернышевский, резко критикуя теорию буржуазного либерализма, доказывал, что невмешательство государства в экономическую деятельность обеспечивается только заменой частнособственнического строя общинным владением, которое “совершенно чуждо и противно бюрократическому устройству”.

В “Современнике” резко критиковались западноевропейские либеральные теории и развивающийся конституционализм. “Все конституционные приятности, – писал Чернышевский, – имеют очень мало цены для человека, не имеющего ни физических средств, ни умственного развития для этих десертов политического рода”. Ссылаясь на экономическую зависимость трудящихся, Чернышевский утверждал, что права и свободы, провозглашенные в странах Запада, вообще являются обманом: “Право, понимаемое экономистами в абстрактном смысле, было не более как призраком, способным только держать народ в мучении вечно обманываемой надежды”.

Негативное отношение теоретиков “русского социализма” к формальному равенству, к парламентаризму впоследствии немало способствовало принципиально отрицательному отношению народников (до 1879 г.) к политической борьбе, к конституционным правам и свободам.

После отмены крепостного права наступил спад в распространении и развитии идей “русского социализма”. О десятилетии 1863–1873 гг. Лавров (см. далее) писал, что это было “время глухое, томительное и безжизненное”. В 1873 г. началось и в следующем году приняло массовый размах “хождение в народ” сотен и тысяч пропагандистов, звавших крестьян к низвержению царя, чиновников и урядников, к общинному устройству и управлению. В эмиграции резко увеличилось издание русской литературы социально-революционного направления. К 1876 г. сложилась народническая организация “Земля и Воля”. Идейной основой народничества была теория “русского социализма”. В процессе осуществления этой теории внутри народничества определились разные направления, имеющие своих идеологов.

Признанным идеологом народничества являлся и теоретик анархизма М. А. Бакунин (см. § 3). Он полагал, что Россия и вообще славянские страны могут стать очагом всенародной и всеплеменной, интернациональной социальной революции. Славяне, в противоположность немцам, не питают страсти к государственному порядку и к государственной дисциплине. В России государство открыто противостоит народу: “Народ наш глубоко и страстно ненавидит государство, ненавидит всех представителей его, в каком бы виде они перед ним ни являлись”.

Написанное Бакуниным и опубликованное в 1873 г. “Прибавление А” к книге “Государственность и анархия” стало программой хождения в народ пропагандистов всенародного бунта.

Бакунин писал, что в русском народе существуют “необходимые условия социальной революции. Он может похвастаться чрезмерною нищетою, а также и рабством примерным. Страданиям его нет числа, и переносит он их не терпеливо, а с глубоким и страстным отчаянием, выразившимся уже два раза исторически, двумя страшными взрывами: бунтом Стеньки Разина и Пугачевским бунтом, и не перестающим поныне проявляться в беспрерывном ряде частных крестьянских бунтов”.

Исходя из основных положений теории “русского социализма”, Бакунин писал, что в основании русского народного идеала лежат три главные черты: во-первых, убеждение, что вся земля принадлежит народу, во-вторых, что право на пользование ею принадлежит не лицу, а целой общине, миру; в-третьих (не менее важно, чем две предыдущие черты), “общинное самоуправление и вследствие того решительно враждебное отношение общины к государству”.

Вместе с тем, предупреждал Бакунин, русскому народному идеалу присущи и затемняющие черты, замедляющие его осуществление: 1) патриархальность, 2) поглощение лица миром, 3) вера в царя. В виде четвертой черты можно прибавить христианскую веру, писал Бакунин, но в России этот вопрос не так важен, как в Западной Европе. Поэтому социальные революционеры не должны ставить религиозный вопрос на первый план пропаганды, поскольку религиозность в народе можно убить только социальной революцией. Ее подготовка и организация – главная задача друзей народа, образованной молодежи, зовущей народ к отчаянному бунту. “Надо поднять вдруг все деревни”. Эта задача, замечал Бакунин, не проста.

Всеобщему народному восстанию в России препятствуют замкнутость общин, уединение и разъединение крестьянских местных миров. Нужно, соблюдая самую педантичную осторожность, связать между собой лучших крестьян всех деревень, волостей, по возможности – областей, провести такую же живую связь между фабричными работниками и крестьянами. Бакунину принадлежит идея всенародной газеты для пропаганды революционных идей и организации революционеров.

Призывая образованную молодежь к пропаганде, подготовке и организации всенародного бунта, Бакунин подчеркивал необходимость действий по строго обдуманному плану, на началах самой строгой дисциплины и конспирации. При этом организация социальных революционеров должна быть скрытой не только от правительства, но и от народа, поскольку свободная организация общин должна сложиться как результат естественного развития общественной жизни, а не под каким-либо внешним давлением. Бакунин резко порицал доктринеров, стремившихся навязать народу политические и социальные схемы, формулы и теории, выработанные помимо народной жизни. С этим связаны его грубые выпады против Лаврова, ставившего на первый план задачу научной пропаганды и предполагавшего создание революционного правительства для организации социализма.

Последователи Бакунина в народническом движении назывались “бунтари”. Они начали хождение в народ, стремясь прояснить сознание народа и побудить его к стихийному бунту. Неудача этих попыток привела к тому, что бакунистов-бунтарей потеснили (но не вытеснили) “пропагандисты”, или “лавристы”, ставившие задачей не подталкивание народа к революции, а систематическую революционную пропаганду, просветительство, подготовку в деревне сознательных борцов за социальную революцию.

Петр Лаврович Лавров (1823–1900 гг.) с 1873 г. в эмиграции издавал журнал “Вперед!”. Им написан ряд работ, пропагандировавших теорию “русского социализма”. Лавров высоко ценил науку и стремился обосновать теорию социализма новейшими достижениями политэкономии, социологии и естественных наук. “Лишь успехи биологии и психологии, – утверждал Лавров, – подготовили в нашем веке правильную постановку вопросов научного социализма”. Теорию Маркса он высоко оценивал как “великую теорию фатального экономического процесса”, особенно за критику западноевропейского капитализма, отвечающую стремлениям русских социалистов миновать в России эту стадию развития.

Известным вкладом в теорию “русского социализма” была выведенная Лавровым “формула прогресса”: “Развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении; воплощение в общественных формах истины и справедливости”.

Социализм в России, писал Лавров, подготовлен ее экономическим строем (общинное землепользование) и будет достигнут в результате повсеместной народной революции, которая создаст “народную федерацию русских революционных общин и артелей”.

В отличие от Бакунина, Лавров считал государство злом, которое нельзя уничтожить сразу, а можно только довести “до минимума несравненно меньшего, чем те минимумы, которые представляла предшествующая история”. Государство будет сведено к “минимальному минимуму” по мере нравственного воспитания общества, утверждения солидарности (чем меньше в обществе солидарности, тем могущественнее государственный элемент).

Главные положения (“боевой крик”) рабочего социализма Лавров определял следующим образом: “Прекращение эксплуатации человека человеком.

Прекращение управления человека человеком.

В последней формуле, конечно, слово “управление” должно быть понято не в смысле добровольного подчинения одной личности в данном случае руководству другой, – пояснял Лавров, – но в смысле принудительной власти одной личности над другою”.

Полемизируя с “якобинской теорией” Ткачева (см. далее), Лавров писал, что “всякая диктатура портит самых лучших людей... Диктатуру вырывает из рук диктаторов лишь новая революция”. И все же для построения социализма, по Лаврову, необходима государственная власть как форма руководства коллективной деятельностью и применения насилия к внутренним врагам нового строя.

Существенные разногласия Лаврова и Бакунина сводились к тому, что если первый считал государство только средством для достижения социальных целей, то второй замечал склонность государства становиться самоцелью; возражения Бакунина, как отмечено, вызывало также намерение Лаврова строить новое общество по разработанному научному плану, предпослав народной революции неопределенно-продолжительный период пропаганды.

Теоретиком народничества был также Петр Никитич Ткачев (1844–1885 гг.). С 1875 г. он издавал (в Женеве) журнал “Набат” с эпиграфом: “Теперь, или очень нескоро, быть может – никогда!”

В отличие от других народников, Ткачев утверждал, что в России уже нарождаются формы буржуазной жизни, разрушающие “принцип общины”. Сегодня государство – фикция, не имеющая корней в народной жизни, писал Ткачев, но завтра оно станет конституционным и получит могучую поддержку объединенной буржуазии. Поэтому нельзя терять время на пропаганду и подготовку революции, как предлагают “пропагандисты” (сторонники Лаврова). “Такие минуты не часты в истории, – писал Ткачев о состоянии России. – Пропустить их – значит добровольно отсрочить возможность социальной революции надолго, – быть может, навсегда”. “Революционер не подготовляет, а “делает” революцию”. Вместе с тем бесполезно звать народ к бунту, особенно во имя коммунизма, который чужд идеалам русского крестьянства. Вопреки мнению “бунтарей” (сторонников Бакунина) анархия – идеал далекого будущего; она невозможна без предварительного установления абсолютного равенства людей и воспитания их в духе всеобщего братства. Сейчас анархия – нелепая и вредная утопия.

Задача революционеров в том, чтобы ускорить процесс общественного развития; “ускориться же он может лишь тогда, когда передовое меньшинство получит возможность подчинить своему влиянию остальное большинство, т.е. когда оно захватит в свои руки государственную власть”.

Партия умственно и нравственно развитых людей, т.е. меньшинство, должна получить материальную силу путем насильственного переворота. “Ближайшая цель революции должна заключаться в захвате политической власти, в создании революционного государства. Но захват власти, являясь необходимым условием революции, не есть еще революция. Это только ее прелюдия. Революция осуществляется революционным государством”.

Необходимость революционного государства, руководимого партией меньшинства, Ткачев объяснял тем, что коммунизм не является народным идеалом крестьянства в России. Исторически сложившийся строй крестьянской общины создает лишь предпосылки коммунизма, но путь к коммунизму неизвестен и чужд народному идеалу. Этот путь знает только партия меньшинства, которая при помощи государства должна исправить отсталые представления крестьянства о народном идеале и повести его по дороге к коммунизму: “Народ не в состоянии построить на развалинах старого мира такой новый мир, который был бы способен прогрессировать, развиваться в направлении коммунистического идеала, – писал Ткачев, – поэтому при построении этого нового мира он не может и не должен играть никакой выдающейся, первенствующей роли. Эта роль и это значение принадлежат исключительно революционному меньшинству”.

Ткачев оспаривал распространенное среди народников мнение о развращающем влиянии власти на государственных деятелей. Робеспьер, Дантон, Кромвель, Вашингтон, обладая властью, не стали от этого хуже; что касается наполеонов и цезарей, то они были испорчены задолго до их прихода к власти. Достаточной гарантией служения благу народа, по его мнению, будут коммунистические убеждения членов правящей партии.

При помощи революционного государства правящая партия будет подавлять свергнутые классы, перевоспитывать консервативное большинство в коммунистическом духе и проводить реформы в области экономических, политических, юридических отношений (“революция сверху”). В числе этих реформ Ткачев называл постепенное преобразование общин в коммуны, обобществление орудий производства, устранение посредничества при обмене, устранение неравенства, уничтожение семьи (основанной на неравенстве), развитие общинного самоуправления, ослабление и упразднение центральных функций государственной власти.

Организованная в 1876 г. социально-революционная партия “Земля и Воля” принципиально отрицала борьбу за политические права и свободы, за конституцию. Народник Степняк-Кравчинский писал (в 1878 г.), что социалисты-революционеры могут ускорить падение правительства, однако не смогут воспользоваться конституционной свободой, так как политическая свобода усилит буржуазию (владельцев капитала) и даст ей возможность сплотиться в сильную партию против социалистов. Надежда остается только на социально-экономическую революцию. Кроме того, среди социалистов-революционеров времен партии “Земли и Воли” было распространено отрицательное отношение к формальному праву как к буржуазному обману. Широкую известность получило рассуждение Чернышевского: “Ни мне, ни вам, читатель, – писал он, обращаясь к читателям “Современника”, – не запрещено обедать на золотом сервизе; к сожалению, ни у вас, ни у меня нет и, вероятно, никогда не будет средства для удовлетворения этой изящной идеи; поэтому я откровенно говорю, что нимало не дорожу своим правом иметь золотой сервиз и готов продать это право за один рубль серебром или даже дешевле. Точно таковы для народа все те права, о которых хлопочут либералы”.

Организованное и неустанное преследование правительством “пропагандистов”, ссылки, высылки, судебные процессы по делам “о революционной пропаганде в империи” вынудили народников поставить вопрос о необходимости завоевания сначала политических свобод, дающих возможность вести социалистическую пропаганду. В 1879 г. “Земля и Воля” раскололась на две партии: “Народная Воля” (признавала необходимость политической борьбы) и “Черный передел” (оставалась на прежних позициях). Один из деятелей “Народной Воли” Кибальчич в связи с этим писал о трех категориях социалистов: одни держатся якобинских тенденций, стремятся захватить государственную власть и декретировать политический и экономический переворот (“Набат” Ткачева); другие (“Черный передел”) отрицают значение политических форм и все сводят к экономической сфере; третьи (“Народная Воля”) дают синтез того и другого, исходя из связи и взаимодействия экономики и политики, стоят за политическую революцию на основе назревшего экономического переворота, за единство действий народа и социально-революционной партии.

Теория “русского социализма” и народничество имели общеевропейскую известность. Ряд народников состоял в Женевской секции I Интернационала (преимущественно “лавристы”) и поддерживал борьбу Маркса против Бакунина и бакунистов. Неприязненные отношения между Герценом и Марксом, а затем соперничество Маркса и Бакунина за преобладание в I Интернационале наложили отпечаток на ряд суждений Маркса о народничестве как о стремлении “одним махом перескочить в анархистско-коммунистически-атеистический рай”. Однако основательное решение теорией “русского социализма” поставленного еще Фурье вопроса о возможности перехода от низших стадий общественного развития к высшим, минуя капитализм, потребовало обоснованного анализа и оценки этой теории. В ряде опубликованных работ Маркс и Энгельс (в предисловии к русскому изданию 1882 г. “Манифеста коммунистической партии”, в ответе Энгельса на полемичную статью Ткачева в 1875 г. и др.) писали, что русское общинное землевладение может стать исходной точкой коммунистического развития при условии победы в Западной Европе пролетарской революции, которая доставит русскому крестьянству материальные средства и другие условия, необходимые для такого развития.

6. Заключение

Во второй половине XIX в. сложились основные варианты политико-правовых социалистических концепций. Их содержание и исторические судьбы были различны.

Популярность анархизма предопределялась ростом государственного механизма во всех странах, его сращиванием с классом буржуазии, откровенно пробуржуазной политикой западноевропейских государств XIX в. Анархизм дал основательную критику государства, но не ответил на вопрос, как пресечь неизбежное и продолжительное сопротивление капиталистов попыткам отнять у них собственность и лишить их власти.

Многочисленные приверженцы марксизма ценили его за глубокую критику капитализма. Однако марксизм, уповая на экономическую обусловленность грядущего отмирания государства, избегал постановки и решения проблемы возможного перерождения временной революционной диктатуры в стабильную деспотическую власть партийно-государственной бюрократии, противостоящую народу.

Как отмечено, популярность марксизму придавало то, что его теоретические положения часто соединялись с идеями социальной демократии в программных документах многих рабочих партий Западной Европы. Это сочетание породило ряд споров и теоретических затруднений. С самого начала деятельности социал-демократических партий стал дискуссионным вопрос о соотношении революции и реформы, программной цели и повседневной деятельности партий, притязающих на выражение и защиту интересов класса наемных рабочих. Было неясно, к чему звать рабочий класс – к коммунистической революции, уничтожающей капитализм, или к борьбе за сокращение рабочего дня, повышение заработной платы, улучшение условий труда, создание и развитие социальных гарантий. Должна ли социал-демократическая партия, ставящая программной целью ликвидацию капитализма, бороться за улучшение жизни рабочего класса при этом самом капитализме? Разногласия по названным проблемам вскоре породили расколы в социал-демократическом и марксистском движении.

Наиболее реалистичной с точки зрения социальной науки была теория “русского социализма”, связывающая контуры будущего строя не с теоретическими предположениями кабинетных ученых и не с лозунгами партийных программ, а с существовавшими в России общественными отношениями и учреждениями, способными стать основой и опорой общинного и кооперативного самоуправляющегося общества. Самодержавная власть, подавлявшая революционно-социалистическое движение в России, а затем разгон большевиками Учредительного собрания (1918 г.), большинство которого (социалисты-революционеры) являлось приверженцами идей общинного социализма, стали несокрушимой политической преградой на пути осуществления теории “русского социализма”.

При всех разногласиях и острых дискуссиях представителей различных течений социалистической политико-правовой идеологии второй половины XIX в. критика ими кричащих несправедливостей первоначального капитализма способствовала изживанию ряда этих несправедливостей, совпадала с общей тенденцией социализации гражданского общества и содействовала ее осуществлению.

Список литературы

Для подготовки данной применялись материалы сети Интернет из общего доступа